T e m p l e

 

 

Главная стр.

Вернуться в Temple СВЯЗЬ С ОРГАНИЗАТОРАМИ


Дорога на Монсальват


Ну вот и снова изменяется роль,
За пределами последней строки
Я принимаю на себя вашу боль -
Чтоб переплавить её в воду реки.
День за днём, а я никак не проснусь
Неоправданно счастливый мой сон
Ну, за что мне дали эту весну,
Этот ветер с тысяч разных сторон?!

Камень зеркало разбил на куски -
Разрешение быть снова собой.
И прорастают в небо обе руки,
Чтобы в звёзды переплавилась боль.
По цепочке стиснутых рук,
Блеску распахнувшихся глаз
Мы составили этот круг,
Или он в себя принял нас?

Я подставляю щит под стрелу,
Свой призрачный, дырявенький щит
Слаба рука, а у врага меток лук,
Но отлетают стрелы, копья, мечи!
А ночь темна всегда во время войны,
И в одиночку не дожить до утра,
Но только нету невозможной цены,
Чтоб боль с полынью уходила в ветра.

Так плавят золото из пули свинца,
И виден воск ещё на сгибе крыла,
Какую ж маску надо сдёрнуть с лица,
Чтобы и боль, как крылья, в небо вела?
Так безнадёжный можно выиграть бой,
Так открываются ворота в огне,
И вы берёте на себя мою боль,
А я прошу взамен отдать свою - мне!*


Слышите ли вы меня, братья мои и сестры? Услышьте! Услышьте сейчас - когда зима обрушивается на стены дома последним ледяным усилием. Сейчас - когда мы развеяны по всему свету, словно листья по ветру. Сейчас - когда душа моя корчится на дне бездны, и так далеко до весны - и до воскресения. Услышьте!
Помните ли вы наш поход, братья мои и сестры? Я хочу оглянуться назад - чтобы больше не плакать о том, что будет впереди. Я хочу оглянуться назад - чтобы вспомнить время, когда я была счастлива. Я хочу оглянуться назад - оглянитесь и вы со мною. Вспомните!
Там, в горах, где мы искали путь к Монсальвату…
Там, в горах, где каждый шаг мог стать последним…
Там, в горах - мы обрели друг друга.
Одна плоть. Одно сердце. Одна душа. Одно служение. И один Господь - на всех.
Вспомните! Возлюбленные братья и сестры мои, будьте со мною в этот час! Будьте со мной - отныне и до века, чтобы свершилось по слову Того, кто нас послал: "И где соберутся двое во Имя Мое, там и Я буду среди них третьим". Пусть же так и случится. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь!

...Мы по странной земле с тобой ходим, брат,
Здесь не видно теней, а след - незаметен.
Мы не к этому рвались, кровавя песок,
Мы хотели быть там, где есть солнце - и ветер.

Мы безумной мечтою болеем, брат,
Мы кричим ночами, страшась, что поздно.
Сто дверей нарисованы на холсте.
Сто дверей. Но одна открывается - в звезды.

…А ночь посвящения - помните? Ночь - потому что весь день ушел на сумасшедшие сборы, и брат наш сенешаль замучился распределять по заплечным мешкам продукты, котлы и миски. Но ночью мы собрались, и приготовили комнату для службы, и наш брат и капеллан Бертран занял свое место за алтарем. И, когда зазвучало Слово Божие - исчезли стены дома, и иным стало место, где мы стояли. Помню я эту ночь и жар оплывающих свечей. Помню, как над распростертым телом моим читалась Литания всем святым - и сухие рыдания подступали к горлу моему. Помню я, как давала клятву рыцаря, и на плечи мои ложилось орденское одеяние - белое с алым крестом!
…А еще помню лицо брата Бертрана, что стал мне учеником, когда облачала я его в черную котту и плащ. Пот стекал у него по лбу, и по вискам, и капал на пол. Его тогда трясло - как и каждого из нас. "Ты знаешь, где вступают на дорогу, ведущую к подножью Монсальвата…?" Так начинался наш путь…

Мы умели быть малодушными, брат,
Мы цеплялись за ложь, чтоб уйти обратно.
Сто дверей упираются в холод стен.
Но за той, настоящей, сначала - страшно.

Ну, какой же это страх? Сначала просто усталость: усталость, лагерь, который мы ставили уже в темноте, поздний ужин… Первая нота ангельского хора прозвучала тихо, просто и почти обыденно.
Опуститься на колени перед своим братом и учеником, и омыть ему ноги.
Опуститься на колени перед своей сестрой и наставником и сделать в ответ тоже самое.
Вода ледяная… а сердце переполняет нежность, и хочется смеяться от неведомой радости. Разве не Христос первым омывал ноги ученикам своим? Движения рук… такие осторожные, словно бы они прикоснулись не к плоти - а к хрупкому китайскому фарфору. Доброй ночи тебе, брат - благословен ты во имя Господа…
А утром снова ледяная вода - целое ведро обрушивается на тело, в соответствии с обычаями ордена и приказом магистра! На берег ручья идется, как на плаху, воля сжата в кулак, напряженное ожидание… вода льется потоком, шок, крик, смех! И словно бы распрямляется неведомая пружина, из тела уходит сонная одурь, и мир становится ярким, разноцветным и чистым. Ну вот, поход еще по-настоящему и не начинался, а чувство такое, что мы уже в райском саду! За завтраком читаются молитвы, на Литургии - вспоминаем крещение. А после подхватываем мешки - и в путь.

Можно жить, жрать в три горла, и быть, как все,
Наша стертая совесть простит измену.
Слышишь рог? Это нас с тобой травят, брат.
Мы рискнем. Мы заплатим за это цену.

…А вот теперь уже - все серьезно. Первые сутки похода я почти не помню - потому что все мысли сводились к тому, чтобы суметь сделать следующий шаг. И еще. И еще. Каким этот путь был для вас, братья мои и сестры? Я шла, словно в бреду, от напряжения останавливалось сердце, воздух отказывался проходить в легкие, тело - повиноваться. Каждый шаг - пытка, один вопль - "Отец!", мне было страшно: я знала, что в любую минуту могу умереть. Да я и умираю. Уже.
Я прокляла этот путь… чтобы после его благословлять. Потому что брат мой Бертран, шедший сзади, приподнимал мой рюкзак. Приподнимал, и держал, и толкал меня вперед - чтобы я смогла сделать еще один шаг. И еще. И еще. Держал, хотя у самого пот стекал по волосам мало не ручьем, а его сбитые ноги я на следующее утро заматывала бинтами целый час. Скажи мне, мой ученик, стоит ли любовь страха смерти? Я соглашусь пройти этот путь еще раз, и снова пережить и эту тяжесть, и эти муки, чтобы, обернувшись, вновь услышать от тебя: "Ты еще жива, сестра Ева?" Жива, Бертран. Конечно, жива…
 
Вот динарий. Отдай его кесарю, брат.
Его власть в одном - вздернуть нас на дыбу.
Видишь? Пламя костра отразилось в воде.
Там сидит Учитель и жарит рыбу.
 
…А на следующий день мы поднимались вдоль водопада. Накрапывал дождь, и камни под ногами были совсем скользкими, так что магистр приказал нам идти по двое - рыцарь со своим оруженосцем - и каждой паре в том темпе, в какой ей удобно. Не торопиться, главное - не торопиться! Тропа вьется по крутому склону, внизу грохочет поток - того и гляди сверзнешься вниз! Если бы не этот постоянный страх, можно бы было радоваться жизни.
В тот день я уже была в состоянии замечать, что творится вокруг. На обед располагаемся в живописнейшем месте, над головами - зеленые кроны лиственниц, о, еще и дождь перестал! Курага, изюм, орехи и мед - оказывается, это даже вкусно. Ну… хм… кроме меда. И как Бертран его умудряется кружками пить? Путь по лесу: совсем почти легко, коряги, как ступеньки, а если шагнуть в сторону - нога утонет во мхе. Выше, выше.
Очередная гряда камней, мы скачем, как горные козы. Впрочем, почему как? Козы и есть. И… хм… козлы. Да простит мне Господь невольное сравнение! Выше, выше.
А этот склон снова крут, я с трудом карабкаюсь, чувствуя, что уже не хватает сил. Так, добраться до во-он того деревца и можно присесть.
Горы. Прямо напротив меня - ГОРЫ. Я замираю, не в силах двинуться с места, не в силах даже пошевелиться. Я не знаю, какими словами можно это описать. Они… они красивы, но не в этом дело. Они красивы ИНОЙ красотой. Горы высятся напротив меня, и с их голых вершин прямо мне в зрачки смотрит Бог. В упор. Сказать честно, что со мной было? Я не смогла выдержать этого взгляда…

Я хочу, чтоб он снова любил нас, брат!
Я хочу петь о жизни, а не о смерти.
Он не примет от нас никаких даров,
Только ту мечту, что хранится - в сердце.

…Да уж, вот о чем я в тот вечер не могла думать совсем - так это о любви. Остаток пути - под холодным, изматывающим дождем. Камни. Переправа через поток. Ложбинка, сплошь заросшая какими-то кустами. Снова склон. Говорят, осталось идти шагов 30, не больше. Может, и не больше - но у меня силы не осталось даже на один. Я падаю и лежу. Бертран остается меня караулить, а все остальные уходят вперед. Потом двое братьев возвращаются - чтобы забрать у меня заплечный мешок. Ну, налегке я еще как-нибудь доползу…
Братство? Костер под проливным дождем, и сестра Шимена, которая со своими оруженосцами готовит на всех ужин. У Готтхарда с Ричардом протекла палатка, в ней по щиколотку воды - и у все той же сестры Шимены уже нет сил утешать братьев. Зато хватает сил высушить их палатку. За 15 минут.
Братство? Мы отправляемся спать, после такого трудного дня глаза слипаются сами собой. И… брат Бертран, который специально не ложится, чтобы принять у меня исповедь. Тогда, в ту ночь, груз греха моего был для меня нестерпим…
А следующее утро серо и дождливо, и дождлив весь день. Кстати, мы поднялись до северных широт. Место, где мы стоим - всего лишь площадка над обрывом, а внизу бурлит тот самый поток, который мы вчера переходили. С другой стороны вздымается голый бок горы, там даже мха не видно - одни камни. Зато вокруг, узкой полоской - лиственницы, заросли карликовых берез, ягодники, стланник, белые подушки ягеля… И я - смеюсь, потому что смотрю сейчас в лицо своей родины. И пытаюсь расшевелить других. "Посмотрите, это же ягель - ягель!" "Ну и что?" "Это мой родной Север!" "А почему тогда дождь?" "Нормальная северная погода…" "Ах, нормальная?!" Дальнейший разговор пересказывать не будем. В конце концов - у меня же литературное произведение, не так ли?
Братство? Генеральный капитул и разговор с магистром. Так, спать нам сегодня, похоже, не придется - рыцари будут наставлять своих оруженосцев. Чтобы то, о чем говорят уста - служение, ученичество, наставничество, любовь - стало для нас кровью и плотью. Сутью.

И тогда - пусть мы были слепы и наги,
Наша роза цветет в сердцевине мира.
Видишь? Девочка пляшет в короне из трав.
Это наша сестра. Ее звать - Мария.

Голубое платье, беспечный взгляд...
Нынче праздник, брат мой, так будь смелее.
Ее сын не будет за нас распят,
Его чудо иное - вино в Галилее.

Братья мои и сестры, разве об этом можно рассказать? Как мы бились в души друг к другу. Как пытались разрушить стены. Разве я для тебя рыцарь, мой ученик? Разве ты для меня ученик, мой брат? Где мой меч, а твой щит, где ладонь сожмет ладонь, где не останется места недоверию и страху?
Я мучила Бертрана всю ночь. Мучила разговорами, вопросами, стихами, книгой Рубедо и книгой Нигредо, и мучилась сама, и отчаянье было полным - выйди! Ну выйди же, пожалуйста, ради всех святых, я умру под твоей стеной, брат, неужели ты надо мной не сжалишься?!
Чудо, Господи? Есть ли на свете большая тайна, чем тайна людского сердца? И есть ли на свете большая радость, чем радость встречи? Ибо, когда взошло солнце - брат мой разрушил стену и вышел ко мне. Тогда лицо его стало юным - совсем юным и прекрасным, как лицо ангела, а я смотрела в него и видела небо. Тогда глаза его сияли, и солнечный луч касался его волос. А я смеялась от счастья и рассказывала ученику своему взахлеб, почему Церковь есть Христова невеста, и на какой свадебный пир зовет нас Отец наш небесный. И брат мой обнимал меня - и было объятие это чисто, и скверна не касалась нас. Тогда и он, и я - оба мы познали, что есть Любовь, и Царство Божие цвело в наших душах.
А после мы вышли - и видели, как облака входят в распадок, и теснятся, как стадо овец. И выглядят такими близкими, что, кажется, руку протяни - и коснешься. Были они словно бы не из этого мира, и солнечные лучи пронзали их. А мы стояли, пьяные от счастья, и позвали других наших братьев и сестер, и преломили хлеб и выпили вино, и Бертран читал из Откровения Иоанна Богослова: "И увидел я новое небо и новую землю; ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет…"
Помните ли вы, братья мои и сестры, тот день? Хватило в нем радости и горечи, покоя и тревоги, смирения и гордыни. И, в день следующий, опустилась я на колени перед магистром и просила себе покаяния. И он ответил мне: "Я дам его, если ты попросишь о том достойно". И я тогда вернулась к своей палатке, облачилась в орденское одеяние, взамен рубашки, в которой до этого ходила, и снова опустилась перед магистром на колени и просила искупления. В тот день принят был новый обычай: чтобы отныне оруженосцы подавали своим рыцарям еду со словами: "Во имя Бога, мой рыцарь", а оруженосец магистра со словами: "Во имя Бога, мой сир". В тот день Бертран служил Литургию - и слово его в первый раз за время похода имело власть. В тот день вышли мы штурмовать перевал - Кара-Тюрек, Черную Смерть.

Крест и мука? Брось, это просто путь,
Пусть иные стонут о тьме и тризне.
Даже если гвозди войдут в ладонь,
Мы родимся, брат. Мы родимся - к жизни!

Даже если муки, и пот, и кровь,
Мы сильны - любовью. И мы - в ответе.
Мы откроем двери из наших снов.
А за ними - солнце. И свежий ветер!


Подъем. Воздуха уже не хватает - поэтому каждый шаг дается с трудом, в ногах словно бы закипает кровь, а все тело налито свинцом. Остановки каждые 15-20 минут - иначе нельзя. Отдых - подъем - отдых. Отдых - подъем - отдых. И - разговор. Учителя с учеником, потому что мы опять идем по двое.
- Бертран, я являюсь для тебя сестрой?
- Да.
Подъем. Пауза.
- Бертран, я являюсь для тебя учителем?
- Да.
Пауза.
- Бертран, я являюсь для тебя рыцарем?
- Нет.
Пауза.
- Ну, женщины, они такие… они вообще не могут быть рыцарями… Ты обиделась, сестра Ева? Сестра Ева, а что ты делаешь?
Пауза.
- Я бьюсь в души к людям, Бертран.
- Сестра Ева, а с кем ты сражаешься?
Пауза.
- Я сражаюсь с дьяволом в каждой конкретной душе.
- Тогда ты рыцарь, сестра Ева…
Тогда мы карабкались вверх - а чувство было такое, что мы возвращаемся домой. Совсем домой. Тогда солнце опускалось за горизонт - но весь мир был словно бы напоен светом.
Вверх. Сначала по тропинке, мимо зарослей карликовых берез. Потом - по каменистой осыпи. Потом - через альпийский луг. Желтые горные маки и белые звезды неведомых мне цветов. А потом остаются только камни - голые камни, с языками ледников на них.
Я знаю - для всех эта дорога стала дорогой к дому. Горы так близко, что кружится голова. Свет - золотистый и лиловый. И мы с Бертраном доходим до развилки, опускаемся на землю и сидим, тесно прижавшись друг к другу - потому что здесь дует ветер и от того очень холодно.
…А потом я поднимаю голову - и вижу рыцаря в белых одеждах. Это сон, это явь? Сколько шагов нам осталось до Монсальвата, братья?

Как оказалось, до перевала осталось совсем немного, шагов не более 50. Мы их прошли быстро - и вышли на площадку, относительно ровную, но усеянную крупными камнями. Магистр приказал ставить палатки, и каждую обносить стеной из камней, высотой не меньше, чем до колена, и все растяжки и веревки тоже заваливать камнями. Ибо здесь, на верху, дуют настолько сильные ветра, что в противном случае наши палатки просто снесет в пропасть. И мы стали это делать - но сначала кто-то из братьев посмотрел на небо, и закричал остальным. И мы все подняли головы и стояли, оцепенев, несколько минут, потому что в лоне небес горела закатным огнем алая роза, сложенная из облаков. И после, не знаю, что на меня нашло - но рыдания сотрясли меня, и были они столь сильны, что тело выворачивало почти до рвоты. И магистр приказал мне укрыться в палатке, выпить вина и меда, и лечь.

…А стояли мы на перевале несколько суток. Разве забудешь? Утро начинается с того, что брат сенешаль обходит всех сестер и братьев и у каждого интересуется, чистил ли означенный брат или сестра сегодня зубы? Как, не чистил? Тогда немедленно на ручей - умываться! А ручей, кстати, вытекал из ледника…
От обливаний нас магистр освободил. Но кто хотел - обтирался снегом. Все с того же ледника.
За трапезой в обязательном порядке следует кусок лимона - причем его непременно нужно съесть, хочешь с медом, хочешь так. В целях профилактики простуды. Вот когда я оценила вкус одной старой шутки! Причем в самом прямом смысле этого слова…
…А днем мы сидим в палатке и поем песни. "Где ты время великих боев и крестовых походов…" Иногда сестры начинают подразнивать брата Бертрана - исполняя на два голоса песенки про святых отцов. Ох, и краснеет же, оказывается, наш брат капеллан…
Чтения "Бестиария Адельма Отрантского" - и вся братия валится на пол от хохота, кроме брата Василия, который пытается утверждать, что это написано не про него. Чем, естественно, вызывает еще больший хохот. А еще игра: фигурки движутся по карте, падение монет, как приговор судьбы, вопросы и ответы. Кем ты сейчас обернешься, мой брат? Богом? Дьяволом?
И вечером, серебряной струной - Литургия. Тоже в палатке, потому что "на улице" слишком ветрено. Разве забудешь? В палатке тесно, поэтому все сидят на корточках. Чаша с вином - совсем близко, алая влага мерцает в пламени свечи, и голос Бертрана - суровый и одновременно звучный. И - утром, днем, вечером и ночью, со всех сторон - ГОРЫ. Прямо напротив перевала сияет ледниками Белуха, сверкающий белизной пик вонзается в синеву. Господи, как же здесь близко небо…

И так проходили наши дни на перевале - но однажды пришел вечер, который стал для меня самым страшным в этом походе. Бертран отслужил Литургию - а на преломлении хлеба я читала из Алой Книги, Книги Рубедо, душу рыцаря и душу монаха. Когда же служба закончилась, магистр спросил нас, что мы будем делать, вернувшись назад - и, словно бы лавина сошла с гор! Ибо брат Бертран сказал, что уже выбрал свой путь, что он уйдет от нас и отправится священником на север, к язычникам, а от похода он уже взял все, что ему было нужно. Так, или примерно так он говорил, и другие братья и сестры стали возмущаться, и разгорелся спор - но я не могла уже ни слушать, ни говорить, поскольку поняла одно: что брат мой и ученик отказывается от меня, и что я не нужна ему больше. Так что я сидела, закрыв лицо руками, чтобы никто не мог меня видеть. И Эмрис, наш магистр, это заметил и сказал Бертрану о том, что он делает со мной. И после приказал всем братьям и сестрам, кроме Бертрана, выйти из палатки, а брата Готтхарда попросил встать на страже, чтобы, если дьявол окажется сильнее меня и внушит мне мысль о смерти - Готтхард бы поймал меня, и не дал ничего с собой совершить.
И, когда мы остались одни, брат Бертран подошел ко мне, и спросил, и голос его был сдавлен: "Сестра Ева, что я сделал не так?" И мы говорили: и брат Бертран сказал, что не хотел от меня отказываться - но решил, согласно моему наставлению, взять крест свой и идти за тем, кого мы называем своим Господином. "Ты учила меня найти свое предназначение - я нашел его. Ты учила меня идти до конца - и я иду. Сестра Ева, что я сделал не так?" И я поняла, что передо мной встал выбор: если я учитель - то должна отпустить ученика своего туда, куда он хочет, хотя бы его там и ждала смерть. Но душа кричала во мне - потому что там, куда он собирался идти, почти неминуемо его должны были убить. Нет большей любви, чем если кто отдаст душу за братьев своих, но мне легче было самой погибнуть, чем позволить Бертрану это сделать. Тогда шептала я слова из Книги Нигредо, Черной Книги, и скорбь, что когда-то пронзила Марию, мать Иисуса, вошла в мое сердце. Страшной была эта ночь - ночь боли и отчаянья, и тяжко мне было настолько, словно бы я отдала на распятье собственного сына и вижу уже, как гвозди входят в его ладони!
Но Готтхард стоял на страже, и сестра Шимена с братом Василием и сестрой Жанной приготовили еду. Благословением была она - сваренная в полной темноте и при штормовом ветре. Принесли нам тарелки: мне и Бертрану, и мы ели, как причащались. И долго еще мы не ложились спать, и разговаривали, и прощались, и мука была в лице брата моего. И когда я спросила его, о чем он думает, он ответил: "О тебе".

…А если спросить меня сейчас, отказалась бы я от муки той ночи, я отвечу: "Нет". Потому что сердце мое было полно. Оно и сейчас полно - полно, как полна чистая и глубокая река. Ее может сковать морозом - но разве от этого ее воды перестанут течь?
Братья мои и сестры, хотела бы я знать, чем для ВАС была эта ночь. Я же утром вылезла из палатки, и упала на колени, и молилась так, как не молилась до этого никогда в жизни: "Отец! Отец, сохрани живой душу брата моего Бертрана и приведи нам встретиться. Отец!"
Крик рвался из груди, слезы текли по щекам, но я знала откуда-то совершенно точно, что Бог меня слышит, и не оставит ни меня, ни моего брата Бертрана, ни других моих сестер и братьев ни сейчас, ни в будущем. Легко знать на себе руку Господа, когда ты весел и счастлив, а когда ты в отчаянье? "Для воскресенья смерть необходима, все, кто стремился к Иерусалиму, об этом знают…"
С того дня я могу оступиться и сойти с пути. Могу и про Иерусалим сказать, что он потерян. Но и то, и другое - как призыв. Призыв вернуться. И вернуть.

Ну что, ж, Фелагунд, откажись же от слова,
Какое нам дело до младших детей?
Садам Нарготронда цвести еще долго,
Не стоит твой камень напрасных смертей.
Ешь, пей, веселись - этот мир так прекрасен,
Он создан для счастья, все прочее - ложь!
Но ты еще веришь в легенды и сказки,
И нас за собой на гибель зовешь…

Разве забудешь? Тем утром солнечный свет был таким ярким, что резал глаза, небо менялось каждую минуту, потому что дул ветер - и облака неслись стремительно, как тени. И я разбудила брата Бертрана и попросила его пойти со мною. Мы поднялись над лагерем, сели, и стали смотреть на горы. А потом к нам подошел брат сенешаль и спросил, чистили ли мы зубы. И отправил на ручей умываться - как всегда.
…А день этот был странный. К Марте скреблось что-то в палатку, она кричала от ужаса - а ее никто не слышал, за Готтхардом бродило что-то невидимое, во время Литургии вокруг палатки раздавались шаги - но когда мы выглядывали наружу, то никого не видели. И страх, страх - как было страшно! Мне же это напомнило одно событие моей жизни - которое ее полностью изменило. Так что вечером я позвала Бертрана и сказала ему, что, если он хотел себе божьих знаков - так они явлены, что я пойду в своем служении до конца - и пусть и он сделает так же. И с тем мы и легли спать. А на следующий день…

…разговаривали мы впятером: я, брат Эмрис, брат Готтхард, сестра Шимена и сестра Жанна. А прочим братьям и сестрам магистр дал приказ разойтись по одному и думать о служении своем, не советуясь друг с другом, и в строгом молчании. Но брат Василий нарушил приказ, и, когда ему было указано на это, отвечал дерзко магистру, что не собирается более следовать словам его. И дерзил также своему прямому наставнику, сестре Шимене. За подобное деяние по законам ордена брата лишали одежд и изгоняли из рядов братии, предлагая идти спасать свою душу в более строгий орден. Однако же братья и сестры были готовы допустить оставить брату Василию одеяние - если он раскается в гордыни своей и повинится на общем капитуле. Но и перед капитулом Василий не отступил, поносил сестер и братьев и говорил, что Бог ему являет собственные знаки. И третий раз его готовы были простить, и Бертран, как капеллан, хотел взять над братом Василием наставничество - и предложил ему отречься от заблуждений своих. Но Василий и в третий раз отказался это сделать. Видно, дьявол тогда ходил среди нас, и как я увидела уже по прошествию времени, ни на одном Василии вина была в том, что он упал, но и на остальной братии, включая магистра. Но тогда не было у нас иного выхода, кроме как лишить брата Василия орденских одежд и изгнать из ордена.
Однако, и отступника не бросают в горах одного - поэтому отданы были Василию посуда и еда, и брат Готтхард с братом Ричардом свели его с перевала вниз, к тому месту, где он мог получить помощь. Сделав же так, сами они вернулись к нам. Но дорога туда и обратно заняла очень много времени - так что возвращались они уже ночью, в кромешной темноте, поскольку погода была ненастная, дул очень сильный ветер, и заливал их сначала дождь, а после засыпал снег. Даже мы, будучи все вместе в палатке, страдали в ту ночь от холода - а какого же пришлось в пути братьям нашим! Выглядывали мы из палатки, и не видели ни зги - а Ричард и Готтхард по этой темноте шли, и, видимо, только Божьим милосердием не оступились и не сорвались в пропасть! Далеко за полночь пришли они: и сестра Шимена и сестра Жанна растирали их и отпаивали вином.

Утро… утро было солнечным, ярким и - невеселым. Шимена плакала - потому что Василий был ее оруженосцем. Был.
Тогда мы еще не знали, что он вернется. Тогда мы еще не знали, что есть нити, которые невозможно порвать - как не старайся. Тогда мы еще не знали, что если в человеке есть дар - его невозможно не отдать. Просто потому что Бог - не идиот.
Ничего мы тогда не знали. Просто сидели, разговаривали, и…
Обнимали сестру Шимену. С одной стороны я, с другой - Жанна. Я так и не знаю, как и почему это произошло. Но слезы высохли: просто высохли - и все. А мы вылезли из палатки наружу, пошли и встали над обрывом. Он уходил вниз на километр - так что деревья на другой стороне горного склона казались мхом.
"Радость моя, вот и все, боль умерла на рассвете…" Слова из Книги Альбедо - Белой Книги, Книги Спасения, пронизывающий свет и пронизывающий холод, облака, плывущие под ногами, небо, по которому хочется ходить… как ангелам, и разве мы - не они? Небо, ставшее домом… На миг? На всю оставшуюся вечность?
…А на самом деле - не знаю я, как об этом рассказывать. Как мы вышли, и стояли над обрывом, как мы стали кругом - братьями и сестрами ордена храма. Как мы обрели гору Монсальват. Гору, где Христос сидит за одним столом с братьями и учениками своими…


Я выношу с поля боя тело светлой надежды
На моём плече - мудрый ворон, держит склянку с живой водой
Я уверен - мы всё исправим, и всё будет лучше, чем прежде,
Только мниться - смотрюсь я старше лет на двести, когда седой

Не плачь, не смоют слёзы кровь
На белом мраморном полу
Ладони странников - ветров
Развеют стылую золу
Как семена степной травы
Что прорастают жаждой жить
Пусть крылья белые мертвы
Держись, прошу тебя, держись.

Ты видел Монсальват, брат? Я его видела - так, как ребенок видит волшебный мир, в который верит и в который очень хочет попасть. Горы. Гордые и суровые, пики взрезают небо, сияние ледников на вершинах - белое на синем, но ниже - черная каменная грудь, вот она растет и заслоняет собою все небо, потому что ты уже на ней, и копыта коней цокают по камням. А следом вырастает замок - ближе, ближе, еще ближе, и крепостная стена, сложенная из огромных глыб, придвигается вплотную, так, что до камней можно дотронуться рукой, и видны плети темно-зеленого мха в трещинах - но ворота открыты, и можно войти внутрь.
Замок. Тепло белого камня, что отдает ладоням впитанный за день солнечный свет. Дверь. Лестницы, залы и переходы, а своды высоки, как весеннее небо. Стены прорезаны арками окон, лучи бьют сквозь цветное стекло и ложатся на пол причудливым узором. Правда, красиво, брат?
Смех. Это в трапезной сдвинули вместе столы, да ты же и сдвигал, а теперь мы сидим вокруг, разговариваем и смеемся. Хлеб и вино на чистом деревянном столе, и рука сама собой тянется к странной чаше с бронзовым чеканным узором. Кто-то устал сидеть на скамье и примостился прямо на полу. Голова откинута на чьи-то колени, на губах заблудилась застенчивая улыбка - как же тепло, брат. Господи, наконец-то мы дома…

Как прежде небо высоко
И цель, по-прежнему, чиста
Я пронесу тебя легко
Сквозь жар горящего моста
Назад теперь дороги нет
Предай ненужное земле
Вновь будет дом и станет свет
И кровь вина, и тёплый хлеб.

Ты видел Монсальват, брат? Запах роз, елея и воска, и, с четырех сторон - свет. Алый крест горит на белом полотне, никакая парча не заменит этого, алый крест горит на наших одеждах, на черных, как земля, на белых, как свет. Это орден встал к молитве - единое тело, единое сердце, единая душа, это дар соединяется с даром, пламя с пламенем, жизнь с жизнью, меч с мечом. А с нами со всеми един - Христос, и слово его падает зерном в наши души - а ты земледелец, мой брат. Мы были рассеяны по всему свету - а теперь собраны воедино, мы были, словно листья на ветру - а теперь подобны виноградной лозе, что благоухает и плодоносит, и спелые сочные гроздья свисают с ее ветвей. Мы были брошены, и оставлены, и одиноки - а теперь стоим рядом друг с другом, и даже врагу не разлучить нас. Мы были, словно пустая чаша - а теперь сердца наши полны, и любовь изливается из них…

Закрой усталые глаза
Сон спрячет душу от беды
За нами вслед идёт гроза
Смывая прошлого следы
Я унесу тебя в мой дом
В страну серебряной травы
И сердце, раненное льдом
Вновь станет лёгким и живым.

Ты видел Монсальват, брат? Запах масляных красок, темно-синий мазок ложится на холст. В углу кто-то перебирает струны, и голос взлетает ввысь, к своду. Слезы текут по щекам и падают в сердце, раскалывая его долькой граната. Брат мой, брат! Благословен ты во имя Господа, если бы не крепость твоих рук, что стало бы со мной?
А на дворе - яркое солнце, ветер свеж и весел, и топоры звонко врубаются в дерево. Эй, эй, не скривите угол! Отскочившая щепка запуталась в волосах, льяная рубаха липнет к потной спине. Может, хватит на сегодня, братья? Давай, давай, не ленись, доделаем. Рыжий кот жмурит зеленый глаз, нежит на солнце пузо. Вот уж кого не заставишь работать, ээх!
Ты видел Монсальват, брат? Не бойся. Здесь больше ничего не надо бояться, никогда. Ты мне веришь? Мы сядем за один стол, и будем есть и пить, и разговаривать, и смеяться, а после тот, кто захочет, возьмет в руки краски, а другие - иное, и каждый сможет создать то, о чем давно мечтало его сердце, а потом мы поднимемся - и копыта коней будут цокать по камням, а мы сойдем вниз, с горы, чтобы принять бой. Жестокий бой, но ты не бойся, брат - потому что мы вернемся. Сюда, на каменную грудь горы, в белый замок. Сюда, в дом нашего Отца…
Ты видел Монсальват, брат? Алая бархатная роза распускается в лоне небес, смех проливается, как музыка, и теплая ладонь ложится на плечо. Обними меня, брат - я буду знать, что Учитель мой и Жених - близко. Обними меня, брат - ведь мы - любим и любимы. Обними меня, брат - ибо мне нужно твое тепло и твое благословение. И - Слово. Обними меня, брат…


О чем мне еще вспомнить, братья мои и сестры? Как мы шли назад - и в путь этот успело вплестись еще многое… очень многое. Сказать по правде - я не хотела возвращаться. Я слишком боялась потерять. Вас. Себя. Бога. А теперь…
Ничего я не хочу бояться - а просто закрываю глаза и вижу красоту того мира. Облака над горами - то темные, то ослепительно сверкающие белизной…
Птица, заблудившаяся в бескрайнем небе…
Зеленые пушистые лиственницы на стоянке под Кара-Тюреком… и там же заросли карликовых берез, россыпь ягод шикши, камни и белый мох…
Огромный луг, заросший цветами, где-то внизу, почти у подножия гор…
Голубая вода реки…
Ничего я не хочу бояться - а просто вспоминаю. Тысячу мелочей зараз.
Три гриба, старательно припасенные братом Ричардом к нашей первой, после перевала, трапезе… и котлеты из овсянки, сделанные не без тайного умысла "насолить" магистру - а пусть не грозится накормить нас овсяной кашей!
И еще грибы: на сей раз - собранные сестрой Шименой прямо во время перехода. Господи, какая же с ними была вкусная еда!
Брат Бертран, читающий вечером, после утомительнейшего перехода, лекцию о том, как католику надлежит правильно исповедоваться. С надлежащими примерами. И мы - падающие с бревен от хохота.
Снова Бертран: за алтарем, во время Литургии. "Я в плоть облекся, чтоб стать для Отца - оружьем, хрустальным светлым клинком из небесной стали…"
Последняя стоянка на берегу ручья, и мы все - со смехом лезущие в ледяную воду. Мыться.
Брат Ричард, в котте на голое тело - похожий на римского гладиатора.
Радость. От того, что солнце - а мир вокруг такой зеленый! А когда начинается дождь - можно поплотнее завернуться в плащ и сесть ближе друг к другу - так что радость не становится меньше…
Праздничная трапеза…
Вино, плеснувшее на белый плащ…
Грусть, тревога, смех, любовь, прикосновение, пламя свечи среди ночи, шелест мокрой травы, скользкая тропинка под босыми ногами, запах дыма, солнечный луч, бьющий сквозь крону дерева, журчание ручья, ветер, небо, хлеб и вино, белый цвет алтаря, алый - креста на наших одеждах, взгляд, вздох и молитва.
Агнец Божий, берущий на Себя грехи мира, - помилуй нас.
Агнец Божий, берущий на Себя грехи мира, - помилуй нас.
Агнец Божий, берущий на Себя грехи мира, - даруй нам мир.
…А потом, в самом конце, опуститься на колени перед своим учеником и братом и омыть ему ноги. В последний раз перед разлукой.

…Я помню, как ты приходил, когда я был слаб и, устав, лежал на земле. И подо мной был мой плащ, и цвет его был черный, как и земля, на которой я лежал. А ты укрыл меня своим плащом, и был он бел, как ледники на вершинах гор. Тогда я познал тяжесть ноши, что ты несешь. Имя ей - служение, ибо ты - тот, для кого раздался в тишине зов рога. Больше ты не можешь сказать: "Я его не слышал" и не можешь сказать: "Я отвечу ему когда-нибудь потом". Когда войска выстроены для битвы, тот, кто покидает поле боя, является дезертиром, и имя его одинаково проклято в устах человека и в устах бога.
И так, я лежал на земле, укрытый твоим плащом, и знал отныне, кому ты служишь и на какую дорогу ты ступил, и еще я знал то, что ты не свернешь с нее и не отступишься, чем бы не закончился твой путь, радостью или мукой. Тяжесть твоей ноши должна была бы меня раздавить… но вдруг я почувствовал и иное. Словно бы белый ангел пришел и встал за моим плечом, словно бы бог обратил на меня свое лицо, словно бы Мария, мать Иисуса, подошла, чтобы быть матерью и мне тоже, и смотрит сейчас на меня с нежностью и любовью. И тогда усталость покинула меня, и я встал, чтобы следовать за тобою.
И был вечер, и стала ночь. И во тьме ночи я потерял тебя, и белое сияние твоих одежд скрылось от меня. Так свершилось, что ты разлюбил меня и оставил. Но когда спросили меня, что в сердце моем, я ответил: "Любовь".
- Что в теле моем? - Любовь.
- Кто зачал меня? - Любовь.
- Где родился я? - В любви.
- Кто меня вскормил? - Любовь.
- Чем я живу? - Любовью.
- Откуда иду? - От любви.
- Есть ли у меня что-нибудь кроме любви?
Помолчал я и ответил с улыбкой: - Любовь.
И преклонил колено и шептал о тебе и о себе слова, словно молитву: "Пели птицы на рассвете, и пробудился друг, который и есть рассвет. Но допели птицы песнь свою, и умер друг на рассвете за господина своего".

Не мы ли - ветер в долинах горных,
Крест на одеждах горяще-алый?
Не мы ли - големы лёгкой лепки,
На руку скорую - крови с пеплом?
Тростник свистящий, летящий камень?..
...Смотри своими, смотри глазами,
Как плачет сердце - взахлёб, нелепо,
Как умирает - немного хлеба,
Немного неба, вино из чаши -
Цена такая за веру нашу,
Цена такая, такая мука,
Опять разлука, опять разлука...
Но, может, встреча будет?
И лето?..
- Так забирай свою долю света,
И долю ветра,
И долю хлеба,
Смотри глазами. И будь как небо. *


P.S. То, что отмечено звездочками - стихи сестры Жанны.